Начну с аксиом.

Первая.
Время есть глыба, которая уничтожает тело, но не душу.

Вторая.
Язык есть глыба, которая порождает время.

Третья.
Душа есть язык, который не требует перевода.

Я плохо учил математику. Но учил язык (проставить падеж на свое усмотрение).

1
Миссионеры из далекой Америки не начинали трапезу прежде молитвы, во время которой все, кто намеревался утолить голод, должны были держаться за руки, образуя кольцо – сцепление тел примерно одной температуры и приблизительно с разных сторон света. Шаманство особого рода, которое сейчас в наших широтах кажется неуместным, а тогда – вполне в духе времени. Мне 5 лет. И я держу в правой руке теплую ладонь Джо, в левой – ладонь Джеральда. В отличие от родителей я толком не знаю, что такое Советский союз, и вместе с ними не представляю, что такое Россия. Однако держать руки и молиться Богу уже кажется несерьезным. Но уместным. Марвин где-то пропадает, и Гера, он же Джеральд, предлагает ждать его «как свинья свинью». То есть не ждать. Для пущей убедительности, что это действительно молитва, мы закрываем глаза. Я представляю себе Бога, которому предназначаются незамысловатые слова благодарности за пищу на столе. Этот протестантский Бог носит джинсы, в этом я уверен. И подстригает бороду. Увлекается вождением небольших самолетов. На этом меня прерывают бойкие голоса и стучащие столовые приборы.

2
«Дорогая, здравствуй
Извини, что долго не писал. Я действительно скучаю. Но ты сама понимаешь, что служение Господу отнимает кучу времени. Осложняет написание писем тебе еще и тяжкое положение с бумагой. Нормальную желтую с двойными полями здесь не найти. Братья достают всеми правдами и неправдами в нашем консульстве. Хорошо, что сувенирных карандашей еще много. Но это ненадолго. Местные туземцы расхватывают все. Видела бы ты их!.. Особенно хорошо идет шоколад и эта отрава «Yupi». Бейсбольные карточки идут значительно хуже. Здесь в бейсбол не играют».

3
Бейсбольные карточки до сих пор лежат в ящике моего письменного стола вместе с тетрадями стихов и повестей. Перетянутые резинкой. Около ста штук.

4
Любая лекция начинается с вводной части. Вводная часть настраивает на волну, формирует код. В вводной части лекции по риторике Ирина (Юрьевна) – аллитерации с воспоследующим заиканием, положенным в рот, как конфета с начинкой, и начинка не оправдывает своей горечью ожиданий – говорит о кризисе языка в современном обществе.
Наличие различных языков, Вавилон, много терминов и неоднозначная трактовка.
В фатической функции слышу фатальность. Фатальный язык.
Ирина (Юрьевна) моргает глазами попеременно.

5
В нашем доме есть – хотя, что за ложь, была, пожалуй, была - Четвертая комната. Стены толщиной в восемь белых силикатных кирпичей. Стены отделяют от сугробов и острых ветвей серых и черных деревьев. Вся ахроматическая гамма. Но за окном Четвертой комнаты ничего – только дымка сквозь пелену целлофана. Холодно. Колючий свитер. И не гнуться пальцы. А в синем переплете по глянцевой бумаге офсетной печатью бежит картавый человек, офицер, кажется. И на слове «Юнкег-г-г-га!!» перевернуть страницу.

6
По наследству перешедший письменный стол, с тремя ящиками, а на среднем горилла, которую я содрал, и теперь только следы от клея. В нижнем ящике вырезки из журналов, в среднем – коллекция оберток от шоколадок, в верхнем – интерфейс, панель инструментов, черновики и сохраненные копии. Когда-нибудь я доберусь до этого ящика и выпотрошу его внутренности. Но раньше в морге изучат мою неприметную тушку.
Там стихотворение про черного человека, и каждая строка с заглавной буквы.
Там мои шахматные партии и дебютные эксперименты.
Там на дно положили газету.
Там в блокноте трехзначные телефоны Тани и Аси, ни одной из которых так и не позвонил.
Там фломастеры, ручка, циркуль, транспортир и пятерки за четверть, семестр и год.

7
Семь - число Бога. Я поверил ей сразу. Три плюс четыре и словарь символов. Почему-то для меня это важно.
А восемь – бесконечность.
Бесконечность, это как?